«Реквием» в ахматовском архиве Наталии Дилакторской


Среди рукописей и машинописных текстов ахматовских стихов, хранившихся у ее редактора, Наталии Леонидовны Дилакторской, интересна тема «Реквиема». Стихи этого цикла имеют некоторые разночтения с общеизвестными текстами. Рисунок на страничке «Эпилога», предположительно, принадлежит самой Ахматовой.

Несколько стихотворений из цикла «Реквием» были включены во второй том рукописных стихов, работа над которым, как известно, прекратилась или приостановилась в январе 1946 года. Это «Распятие» (без даты), «Приговор» (22 июня 1939 г.), «Нет, это не я…» (без даты) и «Уже безумие крылом…» (4 мая 1940 г.); датировка по Двухтомнику Н.Л. Дилакторской, архив автора статьи. В архиве также хранилась машинописная перепечатка начала 60-х годов запрещенного в СССР «Реквиема». Впервые этот цикл стихотворений вышел на Западе в 1963 году (1). Проведем их сравнение.

Чем же интересны стихи из архива Дилакторской? Есть незначительные разночтения, которые не могут быть не отмечены. Так, в 7-м стихотворении Реквиема «Приговор» последние две строки в Мюнхенском издании звучат «Я давно предчувствовала этот/ Светлый день и опустелый дом». Этот – единственное число, день и дом, соответственно, требуют множественного числа. В архиве Наталии Леонидовны записано «этот», затем карандашом зачеркнута буква «т» и следом поставлено двоеточие. «Я давно предчувствовала это: …». Таким образом, редактор внес правку, которая и сохранилась в Двухтомнике. Эта правка учтена в машинописном тексте 60-х годов, причем, точная дата написания, 22 июня, указана только у Наталии Леонидовны.

Интересно, что знаки препинания, играющие акцентную роль в стихах, также имеют некоторое разночтение. Сравним текст «Нет, это не я, это кто-то другой страдает…» – так стоит в перепечатке и Мюнхенском издании. Но у Наталии Леонидовны вместо запятой тире: «Нет, это не я – это кто-то другой…», что кажется логичнее и сильнее иного варианта. Интересно, что в машинописном тексте вместо слова «фонари» напечатано «фонарь».

Стихотворение «Уже безумие крылом…» в сравнении с изданным на западе и машинописью также отличается в деталях. «Уже безумие крылом /Души закрыло половину» – так стоит в книге. Однако, слово «накрыло», записанное Наталией Леонидовной, здесь кажется логичнее, оно же стоит и в машинописи. Есть и иные отличия: «упрашивай», «докучай» в скобках в книге и «упрашивать» и «докучать» – что звучит более жестко и кажется уместнее – в двух других источниках. Такие, казалось бы, незначительные акценты позволяют судить о работе редактора, о движении мысли поэта и, скорее всего, об отсутствии связи между Мюнхенским изданием и архивом Дилакторской.

Наибольшее же внимание к анализу текстовых разночтений привлекает стихотворение «Распятие». Некоторые буквы на страничке из рукописного двухтомника по какой-то причине не полностью прописаны, но текст читается без искажения



Мы привыкли видеть это стихотворение с разными вариантами написания эпиграфа. Можно рассуждать о том, насколько владела Анна Андреевна церковнославянским, писала ли текст эпиграфа по памяти, умышленно ли поменяла местами два последних слова, для чего сначала было написано «сущу», почему утрачено многоточие, закономерно подтверждающее продолжение цитируемого текста – ирмоса 9-й песни канона прп. Космы Маюмского (память 12/25 окт.), (2) на Великую Субботу. «Не рыдай Мене, Мати» – это иконографическая композиция. Однако, в ахматовском двухтомнике Дилакторской этого эпиграфа нет вовсе. Само же заглавие написано карандашом. Было ли так задумано изначально, или иное заглавие планировалось? На этот вопрос, к сожалению, ответа нет. Слова «О, не рыдай Мене», учитывая, что слово «Мене» не очень сочетается с менее возвышенным «почто», в машинописи изменены («по мне»). Не будем комментировать варианты написания Имен с большой и маленькой буквы. Уникально здесь отличие одного единственного слова. У Дилакторской вместо «Где молча Мать стояла» записано «Где Мать Твоя стояла». Звучит немного резко, но в этой резкости есть пронзительная по сути мысль. Стихотворение становится медитативным, и чтобы до конца понять его, нужно читать не бегло, а постараться заглянуть в его глубину.

Если вдуматься, кто это говорит, где и кому? Ответ возможен только один: это сам Поэт обращается к Господу, распятому на Голгофе. Произведение написано от первого лица, и иного ответа мы не найдем. О чем же эти слова? О той, скажем, «очереди», что стоит подле умирающего Христа. Каждый ведет себя по-разному. Кто-то бьется и кричит, кто-то оцепенел, застыл в ужасе… Внутреннее же состоянии матери – любой, и Той, Которая находится у подножья Креста, и тех матерей, которые стояли у «Крестов» – одинаково. Это страшное ожидание, но пока что не Пасхи, а Смерти. В этой композиции действительно застыла Великая Пятница и вселенская Голгофская мука. Вместе с Поэтом на Голгофе и та неизвестная женщина, которой в ответ на «А вы можете это описать?» Ахматова сказала: «Могу».

Это описание, как мы видим, превращено поэтом в некую икону, выраженную словами. Ту икону, где есть и Крест, и «Кресты». Такой иконы пока не существует. Но на сегодняшний день только в рукописном двухтомнике Дилакторской сохранилась мысль о соприсутствии тюремной очереди на Голгофе. В принципе, эпиграфа могло бы и не быть, он ведь дублируется словами «О, не рыдай Мене» («по Мне») из того же ирмоса. Однако, эпиграф, утвержденный Ахматовой в окончательном варианте «Реквиема», все-таки закономерно подчеркивает грядущую Пасху, приведем начало ирмоса: «Не рыдай о мне, Матерь, видя во гробе Сына, котораго зачала ты во чреве безсеменно; ибо я востану и прославлюсь и как Бог вознесу во славе непрестанно с верою и любовию величающих тебя» (3).

Образ Голгофского соприсутствия прослеживается в последнем стихотворении цикла «Эпилог» словами: «И я молюсь не о себе одной, а обо всех, кто там стоял со мной…» О них, об этих мучениках, которых Господь «вознесет во славе». Но торжества справедливости еще нет. Пасха только грядет. Можно предположить, что цикл «Реквием» завершается ожиданием и надеждой Страстной Субботы.

Что касается «Эпилога». В архиве, помимо машинописного текста, есть листочек со стихами, также напечатанными на машинке, но, видимо, в иное время. В двухтомнике этого текста нет. Интересен листочек тем, что здесь имеются два карандашных рисунка.Расположены они несколько своеобразно: так, легкий карандашный набросок (профиль Пушкина) находится в левом нижнем углу и повернут горизонтально.


Второй, более крупный, выполнен цветными карандашами и занимает правый нижний угол.


Если предположить, что его рисовали два разных человека, то это могли быть только Дилакторская и Ахматова. У Наталии Леонидовны в ее комнате на Кировском проспекте, куда и приходила Ахматова, был старинный овальный столик, за которым они работали. Размещение рисунков и поворот одного из них отражает тот факт, что одна из дам могла сидеть слева и рисовать под углом, а текст, находящийся перед глазами другой, позволял рисовать и одновременно видеть стихи. Если это так, то «левый» рисуночек, где изображен профиль Пушкина, принадлежит руке Ахматовой. Текст она видела под углом. Листочек со стихами находился перед глазами редактора. Отметим, что на обороте листочка – запись карандашом, редакторский план стихотворений из первого рукописного тома (1909-1911 гг.).

Какие же ассоциации возникали у них при обсуждении «Эпилога»? Какая связь между «Реквиемом», Пушкиным (здесь еще можно строить предположения) и карандашным портретом неизвестного человека? Путем консультаций с разными людьми на сегодняшний день мы установили, что рисунок любительский, нарисован, возможно, с фотографии, либо по памяти. Мужчина этот, скорее всего, деятель искусств, есть основание считать, что это пианист в процессе игры. Некоторая «карикатурность» образа не несет негативного оттенка и отражает лишь то, что рисовал не профессионал. Альбом с любительскими рисунками Наталии Леонидовны 60-70-х гг. позволяет с большой вероятностью предполагать, что рисовала именно она. Но тогда получается, что профиль Пушкина изобразила сама Анна Андреевна. В общем-то, это закономерно, учитывая ее литературоведческие интересы. Каких-либо иных ее рисунков для проведения сравнения мы, увы, не нашли. Лик пожилого мужчины, если когда-нибудь его имя удастся установить, позволит судить и о времени – от сороковых до шестидесятых годов.

Таким образом, на примере «Реквиема» мы показали, что имеющиеся разночтения между стихами Ахматовой в архиве Наталии Леонидовны и более поздними известными изданиями представляют исследовательский интерес. Установление авторства рисунков на страничке «Реквиема» могло бы подтвердить уникальную находку – рисунок Анны Ахматовой. Единственный человек, который предметно работал с данным архивом – Михаил Кралин. Однако, он лишь сравнивал даты и искал в архиве неизвестные стихи, детально их не рассматривая (4, с.201).

Список литературных источников:
1. Ахматова, А. Реквием. Мюнхен: Т-во Зарубежных писателей, 1963.
2. Косма Маюмский. Православная энциклопедия. Т. XXXVIII. Изд-во «Церковно-научный центр «Православная энциклопедия». М., 2015. С. 253-261.
3. Преподобный Косма Маиумский. Канон на Великую Субботу. Песнь 9-я. [Электронный ресурс] – URL: https://azbyka.ru/otechnik/Kosma_Maiumskij/kanon_na_velikuju_subbotu/
(Дата обращения 23.12.2021).
4. Кралин М.М. Победившее смерть слово. Томск: «Водолей, 2000. С. 201.


Член союза писателей России, Санкт-Петербург

Елена Суланга (ДИЛАКТОРСКАЯ)